Спасибо, камрад mochalygin!
Поднятый человек глянул вдохновенно поверх тысячной гущи голов куда-то, где все явственнее вылезал солнечный диск и золотил густым, красным золотом кресты, взмахнул рукой и слабо выкрикнул:
- Народу слава!
- Петлюра... Петлюра.
- Да який Петлюра. Що вы сказились?
- Чего на фонтан Петлюра полезет?
- Петлюра в Харькове.
- Петлюра только что проследовал во дворец на банкет...
- Не брешить, никаких банкетов не буде.
- Слава народу! - повторял человек, и тотчас прядь светлых волос прыгнула, соскочила ему на лоб.
- Тише!
Голос светлого человека окреп и был слышен ясно сквозь рокот и хруст ног, сквозь гуденье и прибой, сквозь отдаленные барабаны.
- Видели Петлюру?
- Как же, господи, только что.
- Ах, счастливица. Какой он? Какой?
- Усы черные кверху, как у Вильгельма, и в шлеме. Да вот он, вон он, смотрите, смотрите, Марья Федоровна, глядите, глядите - едет...
- Що вы провокацию робите! Це начальник Городской пожарной команды.
- Сударыня, Петлюра в Бельгии.
- Зачем же в Бельгию он поехал?
- Улаживать союз с союзниками...
- Та ни. Вин сейчас с эскортом поехал в Думу.
- Чого?..
- Присяга...
- Он будет присягать?
- Зачем он? Ему будут присягать.
- Ну, я скорей умру (шепот), а не присягну...
- Та вам и не надо... Женщин не тронут.
- Жидов тронут, это верно...
- И офицеров. Всем им кишки повыпустят.
- И помещиков. Долой!!
- Тише!
Светлый человек с какой-то страшной тоской и в то же время решимостью в глазах указал на солнце.
- Вы чулы, громадяне, браты и товарищи, - заговорил он, - як козаки пели: "Бо старшины з нами, з нами, як з братами". З нами. З нами воны! - человек ударил себя шапкой в грудь, на которой алел громадной волной бант, - з нами. Бо тии старшины з народу, з ним родились, з ним и умрут. З нами воны мерзли в снегу при облоге Города и вот доблестно узяли его, и прапор червонный уже висит над теми громадами...
- Ура!
- Який червонный? Що вин каже? Жовто-блакитный.
- У большаков тэ ж червонный.
- Тише! Слава!
- А вин погано размовляе на украинской мови...
- Товарищи! Перед вами теперь новая задача - поднять и укрепить новую незалежну Республику, для счастия усих трудящихся элементов - рабочих и хлеборобов, бо тильки воны, полившие своею свежею кровью и потом нашу ридну землю, мають право владеть ею!
- Верно! Слава!
- Ты слышишь, "товарищами" называет? Чудеса-а...
- Ти-ше.
- Поэтому, дорогие граждане, присягнем тут в радостный час народной победы, - глаза оратора начали светиться, он все возбужденнее простирал руки к густому небу и все меньше в его речи становилось украинских слов, - и дадим клятву, що мы не зложим оружие, доки червонный прапор - символ свободы - не буде развеваться над всем миром трудящихся.
- Ура! Ура! Ура!.. Питер...
- Васька, заткнись. Что ты сдурел?
- Щур, что вы, тише!
- Ей-богу, Михаил Семенович, не могу выдержать - вставай... прокл...
Черные онегинские баки скрылись в густом бобровом воротнике, и только видно было, как тревожно сверкнули в сторону восторженного самокатчика, сдавленного в толпе, глаза, до странности похожие на глаза покойного прапорщика Шполянского, погибшего в ночь на четырнадцатое декабря. Рука в желтой перчатке протянулась и сдавила руку Щура...
- Ладно. Ладно, не буду, - бормотал Щур, въедаясь глазами в светлого человека.
А тот, уже овладев собой и массой в ближайших рядах, вскрикивал:
- Хай живут советы рабочих, селянских и казачьих депутатов. Да здравствует...
Солнце вдруг угасло, и на Софии и куполах легла тень; лицо Богдана вырезалось четко, лицо человека тоже. Видно было, как прыгал светлый кок над его лбом...
- Га-а. Га-а-а, - зашумела толпа...
- ...советы рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Пролетарии всех стран, соединяйтесь...
- Как? Как? Что?! Слава!!
В задних рядах несколько мужских и один голос тонкий и звонкий запели "Як умру, то...".
- Ур-ра! - победно закричали в другом месте. Вдруг вспыхнул водоворот в третьем.
- Тримай його! Тримай! - закричал мужской надтреснутый и злобный и плаксивый голос. - Тримай! Це провокация. Большевик! Москаль! Тримай! Вы слухали, що вин казав...
Всплеснули чьи-то руки в воздухе. Оратор кинулся набок, затем исчезли его ноги, живот, потом исчезла и голова, покрываясь шапкой.
Булгаков "Белая гвардия"