Beobaxter (beobaxter) wrote,
Beobaxter
beobaxter

Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине, т.1 - 26

Предыдущий пост

ИЗ ПЕРЕПИСКИ РУССКОГО БЮРО ЦК С ЗАГРАНИЦЕЙ В ГОДЫ ВОЙНЫ (1915-1916гг.)

  [Предисловие к публикации переписки Русского бюро ЦК с заграницей в журнале "Пролетарская революция" № 7-8, 1930. Ред.]

  Восемь моих писем к Владимиру Ильичу - с апреля 1915 по ноябрь 1916 г. - составляют часть корреспонденции из Русского бюро ЦК за границу.
  Официально я не входила ни в эту, ни в другие организации ЦК, но фактически вела деловую переписку с ними - с Владимиром Ильичем и Надеждой Константиновной - все время. Восемь печатаемых ниже писем оказались в женевском архиве ЦК, переписанные рукою Надежды Константиновны. Они вошли в одну коллекцию с письмами А. Г. Шляпникова ("Александра") того же периода и вместе с ними пролежали несколько лет в архиве Истпарта как письма Шляпникова. Лишь в самое последнее время, когда решено было приступить к изданию этих писем, было обнаружено, что нижепомещаемая часть их написана мною, под моей тогдашней кличкой "Джемс".
  Конечно, написано мною за отмеченный период в 11/2 года было гораздо больше писем: об этом говорят как слишком большие промежутки между письмами, так и многие неясности, указания на предыдущие письма, которые не сохранились. Но пока найдены только эти: семь в архиве ЦК и одно из перлюстрированной департаментом полиции переписки. Считаю, что переписанные Надеждой Константиновной были написаны химией в книгах, как я обычно писала, выбирая более солидные как по объему, так и по содержанию книги и посылая их не на прямой адрес, а на так называемые Deckadresse (подставные, передаточные адреса). При этом, помню, давались специальные адреса, например преимущественно для технических, медицинских или экономических книг и журналов; выбирались книги на более плотной и матовой бумаге, на которой химические письмена были менее заметны. Я набила, так сказать, руку узнавать подходящую на ощупь книгу, практикуясь в этом еще в 1901 -1902 гг. в Париже у букинистов. Припоминаю, что встретила как-то озадаченный взгляд продавца, вызванный, вероятно, тем, что я не столько гляжу на содержание выложенных на лотках или на выступах стен дешевых брошюр, сколько щупаю и просматриваю на свет бумагу, на которой они напечатаны. Это я выбирала книги для химических писем в Россию.
  Книги с указанными выше предосторожностями доходили много вернее, чем письма, - по крайней мере я не помню ни одного случая провала или пропажи их. Письма же подвергались, конечно, легче перлюстрации, особенно письма за границу в период всемирной войны. Могло быть снято факсимиле руки, надписывающей адреса, могло быть прослежено опускание письма в почтовый ящик. Так произошло, вероятно, с первым из предлагаемой серии, с письмом от 23 апреля 1915 г. - единственным оказавшимся в бумагах департамента полиции.
  И как раз это письмо наиболее насыщено партийными известиями и переговорами. В этом письме говорится о процессе депутатов IV Государственной думы. Сведения о нем я почерпала из первоисточника, так сказать, а именно из рассказов Н. Д. Соколова, выступавшего защитником Каменева, и еще кого-то из депутатов. Так, помню, что о Муранове, спасшем процесс, слышала от него. "Все начистоту" означает, что Муранов пригрозил рассказать о сношениях и связях с ЦК большевиков, о поездках депутатов к Владимиру Ильичу в Краков, если бы некоторые из них пошли на указанные раскаянные жесты.
  Соколов передал мне также о всех своих переговорах в качестве защитника с Каменевым, а я излагала их в сжатом виде Владимиру Ильичу. Так, в письме, предшествовавшем данному, я передала о рассказе Соколова по поводу идеи Каменева вызвать на суд в качестве свидетеля Н. Иорданского. Письмо это, очевидно, в департамент полиции не попало, но попало несомненно в руки Владимира Ильича, так как изложенное там отразилось на передовице № 40 "Социал-демократа" о процессе депутатов. По этому проекту Иорданский должен был заявить в своем показании, что Каменев стоял не на пораженческой точке зрения, а на оборон- ческой, изложенной им, Иорданским, в статье "Да будет победа". Как известно, Иорданский отказался свидетельствовать и так и не подал заявления о вызове его в суд. Но Ильичу об этом я сообщила так же, как и о своих личных впечатлениях от судоговорения, на которое мне удалось попасть пару раз. Слышала я между прочим и защитительную речь Каменева, который пытался выставить себя ни к чему не причастным легальным литератором, поселившимся временно в Финляндии, ибо у него "не было еще обстановки". Помню, что эта речь, ничуть не убедительная для представителей обвинения, произвела очень тяжелое впечатление на нас, зрителей, допущенных на хоры.
  Затем в письме этом говорится о кандидатуре в представители ЦК Б. В. Авилова на место арестованного Каменева. Это предложение исходило от т. Ольминского. Очень уж неудобно было при сношениях с Петербургским комитетом и другими организациями отсутствие такого представителя в России; и я запросила Владимира Ильича, можно ли временно, до утверждения постоянного представителя, возложить эту функцию на Авилова. Но Владимир Ильич самым решительным образом отклонил эту кандидатуру. А позднее Авилов, указавший с самого начала на некоторые разногласия его с точкой зрения ЦК, выявился определеннее как человек, считающий лозунг гражданской войны неправильным. Вследствие этого его проекты листовок не удовлетворяли Петербургский комитет, и мы сами убедились в неудачности нашего предложения.
  И о финансовых делах ЦК говорит это письмо - о чеке в 3000 рублей, вероятно вырученных после ликвидации типографии "Дело". В этом и в следующих письмах указывается, на что были употреблены эти деньги, а также добытые с ежемесячных сборов и разных мелких предприятий, запрашивается, сколько нужно приблизительно на разные потребности ЦК. Писала о посылке денег высланным в Сибирь депутатам IV Думы, о "железном фонде", то есть о фонде на издание газеты "Правда", составившемся из сборов рабочих. Фонд этот находился в распоряжении депутатов-большевиков IV Думы, как издателей газеты, и хранился у социал-демократа Симонова, домовладельца. О них говорится тоже в приводимой серии писем. Относительно тех сумм, которые находились в моем ведении, я пишу о "руках", которые к ним тянутся. Хотя и ПК, как водится, нуждался в деньгах (я в одном из писем указывала, что дала на их газету - "Пролетарский голос" - 250 рублей), но руки, тянувшиеся за деньгами, не были руками ПК, а одной входившей в него группы, которая стремилась создать конкуренцию журналу "Вопросы страхования", единственному уцелевшему за время войны легальному органу большевистского направления.
  Тот факт, что самой активной фигурой в этой группе был Мирон Черномазов, удаленный из редакции "Правды" по подозрению в провокаторстве, после революции вполне подтвердившемуся, бросал для нас тень на всю группу. Настоятельные требования от нас денег, которыми мы были не в праве распоряжаться, агитация в рабочих низах, что деньги захвачены интеллигентами, которые не хотят отдать их на работу ПК, не могли, понятно, улучшить наше отношение к группе. Лично с Черномазовым, знавшим меня по работе в "Правде", я в годы войны не встречалась. С требованием этих денег заявлялось ко мне другое лицо. Один раз было назначено по этому поводу свидание на квартире Данского, где присутствовал также покойный [ныне] товарищ Фаберкевич. Этот последний один держал себя вполне корректно и нейтрально, чем вызвал, как я после узнала, недовольство остальных двоих, которые нажимали на меня очень сильно. Разошлись мы после ни к чему не приведших переговоров в довольно враждебном друг к другу настроении. Не могу уже вспомнить, шел ли тогда разговор только о 3000 рублей от ликвидации типографии "Дело" или о "железном фонде".
  Говорится в этих письмах и о попытке восстановить журнал "Просвещение", который с началом войны не был закрыт, как "Правда", и юридического права на выход не потерял. Но сильно отяжелевшая за время войны лапа цензуры давала мало надежды на то, чтобы удалось выпускать журнал нашего направления, да и от редакции почти никого не осталось. Тов. Ольминский уехал в Саратов, М. Савельев был выслан из Питера, А. Н. Рябинин встал на чисто оборонческую позицию. Оставались в Петербурге кроме Джемса (пишущей эти строки) лишь К. М. Шведчиков и А. А. Блюм. В эту часть редакции были кооптированы Орловский и Авилов. Сначала мы пытались выпустить номер в июне 1915 г. - последний срок, когда журнал мог еще выйти под фирмой "Просвещения", позднее он терял уже это право и должен был умереть естественной, так сказать, смертью. Это не удалось. Как известно, не удалось выпустить за время войны и другого журнала, разрешение на который было взято.
  Статьи Владимира Ильича и т. Зиновьева были посланы в Саратов, где удалось выпустить номер большевистского сборника "Под старым знаменем", для второго номера этого сборника, но ему не удалось увидеть свет. В столицах из неоднократных попыток издать что-либо революционного направления ничего не выходило.
  Из проектировавшихся в то время в Питере издательств, о которых упоминается в письмах, осуществилось издательство "Волна", выпустившее несколько брошюр. То слитное издательство, о котором просил меня написать Владимиру Ильичу Стеклов, осталось проектом. Начало как будто бы вставать на ноги уже к концу этого периода издательство Горького "Парус" при журнале "Летопись". Туда была передана мною увидевшая свет уже после революции книга Владимира Ильича "Империализм, как новейший этап капитализма". В некоторых письмах рассказывается о переговорах с Горьким. Принципиальная неустойчивость его кое-где отмечается.
  Рассказывала я Владимиру Ильичу подробно о борьбе за выборы в Военно-промышленный комитет со слов одного из выборщиков, Дунаева, который сам написать ему не собрался. Шляпников в свои приезды в Питер заходил обыкновенно ко мне, расспрашивал о положении дел у нас и вообще в России и рассказывал подробно о загранице и тамошних настроениях. У меня на квартире происходили и некоторые свидания с ним - Шведчикова, Фаберкевича, Виктора Тихомирнова и других. 
  Из-за больших строгостей и исключительного безлюдия того времени вследствие высылок, арестов, мобилизации и широко разлившегося в первое время шовинизма было чрезвычайно трудно наладить что-либо в то время, и Бюро ПК оказалось, как я отмечаю, мертворожденным. Фактически - как я говорю в письме от 27 апреля 1916 г. - вопросы Бюро разрешались пишущей эти строки ("Джемсом") и Шведчиковым ("Костя", "Олег"). На нас лежало кроме переписки добывание средств, налаживание транспорта, сношения с ПК и, по возможности, с Москвой и некоторыми провинциальными городами. Если принять во внимание, что оба мы за этот период сидели в тюрьме - я с июля по октябрь 1916 г., а Шведчиков с ноября по январь, что у меня с октября до революции были ежемесячно обыски, закончившиеся арестом в феврале, то будет понятно, насколько спотыкаясь, насколько через пень колоду должна была идти наша работа в это время.
  Со средствами было очень плохо. Помню сопряженный с массой хлопот и неудач вечер-концерт, устроенный созданной нами дамской комиссией, которая к концу вся разбежалась и разъехалась, забросив дела почти на меня одну, - предприятие, едва закончившееся покрытием расходов. Транспорт, который тоже должен был давать средства, налаживался туго. Ездила я по поводу него в Териоки для переговоров с депутаткой сейма Марией Кархинен и, помнится, вторично для получения литературы. Не раз жалуюсь я в письмах, что нелегальные издания получаются лишь в единичных экземплярах, что не дает возможности собирать деньги на транспорт. По той же причине отчасти поддерживала я и "Коммуниста", к нам попал лишь первый номер. С удовольствием и нарасхват читаемый, он дал нам некоторые средства. Александр просил меня тогда написать об этом Ильичу и поддержать журнал, о лицах, издававших который отзывался с величайшей похвалой - и вообще, и как о людях, стоящих всецело на нашей позиции. Только недоразумениями, вызванными большим расстоянием между ними и нашим ЦК, да еще излишней нетерпеливостью Владимира Ильича объяснял он возникшие разногласия. Я, конечно, не могла судить по одному номеру о глубине разногласий, о которых слышала от одного Александра. А главное, я страшно ухватилась за мысль получать от этой группы, из больших, так сказать, пределов досягаемости, популярную литературу о лозунгах ЦК во время войны, о гражданской войне. Настолько насущна была потребность в ней в то время, так трудно было, не имея ее, защищать наши взгляды при широко развившемся тогда шовинизме! В письмах своих в ЦК я несколько раз повторяю просьбу дать нам популярную литературу на эту тему. Вследствие этого я, опираясь на мнение нашего кружка, и заступилась за "японцев" перед Владимиром Ильичем.
  Как видно из писем, мне за это заступничество нагорело. Конечно, Ильич рассердился тем больше, что знал о моем полном незнакомстве с этой группой и ее взглядами. Но лишь теперь, познакомившись с письмами Шляпникова этого периода, поняла я, почему мне так сильно нагорело. Лишь теперь стало для меня вполне ясно, почему Ильич нашел нужным написать Александру, что я "никогда не разбиралась в политике, всегда стояла против раскола".
  Ну, конечно, после такого "требования" Ильич захотел прежде всего отвести это второе, неожиданно также "требующее" лицо. А Шляпников настолько мало знал Ильича, что считал возможным подобным методом добиться от него изменения его взглядов. А чтобы достигнуть этого вернее, он написал и от моего имени в такой форме, на которую я его не уполномачивала и к которой никогда в своей переписке не прибегала. Как видно из моего письма от 7 июня, я лишь "пожалела о разрыве с японцами". Это нечто совсем иное.

Ульянова-Елизарова А. И.
В. И. Ульянов (Н. Ленин).
Краткий очерк жизни и деятельности.
М., 1934. С. 147-153

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments